Женщине
Ты знаешь, милая, я не люблю этих бесконечных признаний. Они не несут ничего, абсолютно ничего, кроме лести или же горького сарказма. Я устал от искренних чувств, милая. Помниться, когда все было иначе, я часто говорил тебе о своей любви. Впрочем, «говорил» — слишком мягкое определение для того вихря восхищения, который метался в моей грудной клетке. И не только в грудной, заметь. Метался он везде, сшибая все на своем пути, да так яростно, что противиться ему не было сил. Он рвался наружу, как зверь, и мне оставалось только хвататься за перо и строчить тебе бесконечные письма и стихи. Я мог писать тогда:
Моя святая, грешница моя!
Как скуден час, без вас опустошенный!
Взываю к вам, мой свет, из преисподней,
В которой вы оставили меня.
Самое интересное, что именно так я и писал. А что отвечала на это ты? По большему счету ты вообще не отвечала, моя милая. Впрочем, одно письмо я таки получил. Ты писала его всю ночь, старательно выводя буквы и прокладывая листы полупрозрачными лепестками роз. Ты всегда любила эти чертовы цветы, возможно даже больше, чем меня. А я изнемогал без тебя, как сумасшедший метался по комнате и выл нечто, сродни следующему:
Напрасно все! Пустые дни, пустые письма...
Все про любовь и ни черта о ней самой!
Ты скажешь мне: «Окстись, поэт, и пой
На наших чувств забытом пепелище!»
И я крестился, моя прекрасная. Я осыпал себя крестными знамениями и скулил противным голосом, взывая к небесам. Но для небес мой скулеж, по-видимому, оказался страшно некомпетентен. Моя квартира превратилась для меня в карцер. Холодную и мертвую камеру предварительного заключения, за которой — смерть.
Моя беспечная далекая черта,
Мечта поэта, странника мечта...
Прости меня, милая. Прости меня за эту несусветную грубость, за эту грязь, которая льется из моих уст. Если бы дыра в моей груди заживала хотя бы малость быстрее, я бы не говорил тебе этих страшных слов. Поздно решать, кто из нас был виноват, да и нет особого толку. Я просто до сих пор люблю тебя, моя милая. Нет женщины, в которой бы я не искал тебя. Когда-нибудь я обязательно попаду под лошадь, засмотревшись на леди в твоем плаще. Потому что на ней будет именно твой плащ, а не просто похожий, сшитый из той же ткани и тем же мастером. Все они забрали себе по кусочку тебя, по частице, по йоте и не желают возвращать награбленное, даже ценой собственной жизни. Я смотрю в их лица и вижу твои глаза, любимая. Я смотрю в их губы и слышу твой смех. Я беру их и грежу о тебе.
Знаешь, милая, я больше не могу писать стихи. Они умерли в тот же час, когда ты сказала, что не любишь меня. Это было даже не: «Я больше не люблю тебя» или «Мои чувства к тебе не такие, как раньше». Это было банальное, короткое и безоговорочное «не люблю», как будто ничего ты ко мне и не чувствовала. Никогда и ни при каких обстоятельствах.
Милая моя, свет мой, воля моя! Я не хочу говорить тебе это безнадежное «все еще». Нежность моя, я не в силах клясться тебе в вечных чувствах. Прости меня, моя милая, прости. Я просто люблю тебя.